Чайковский и Православие

Что бы я был, если бы не верил в Бога
 и не предавался воле Его?
П. И. Чайковский

 

Чайковский вырос в православной семье. Среди немногих подлинных вещей, сохранившихся в настоящее время в музее-усадьбе П. И. Чайковского в Воткинске, — образ Девы Марии в спальне Александры Андреевны Чайковской, под которым она родила всех своих детей, и большая икона Владимировской Божией Матери.

Небесным покровителем Чайковского был святой апостол Петр, любимый ученик Христа, чье имя, данное Учителем, означает «камень» — камень, на котором воздвигнута христианская вера. Имя «Петр» было семейным. Так звали дядю и дедушку композитора. Удивительно пророческое сходство лика святого апостола Петра на иконе, написанной, когда Чайковский был еще очень мал (икона датируется 1841 годом), с обликом композитора в 90-е годы, когда он жил в клинском доме. Всматриваясь в нее, видишь как будто один из портретов Чайковского. Таков был Божий Промысл, руководивший неизвестным иконописцем. Икона и по сей день висит в кабинете-гостиной клинского дома. В спальне Петра Ильича находится икона Казанской Божией Матери, которой он был благословлен в детстве.

Оказавшись оторванным от семьи в 10 лет, Чайковский посылал домой письма из Петербурга с воспоминаниями о том, как в такое же время ранее дома говели, праздновали Рождество, «папенькины именины», и о многом другом. И вот когда у воспитанного в таких традициях и таком окружении мальчика на глазах не стало самого дорогого человека, лучше и любимее которого не было, и Бог допустил это — может быть, ему показалось, что Бога нет, и все позволено… Поколебалась, очевидно, и надолго, но, к счастью, не на всю жизнь, его чистая детская вера.

Первый след изменения отношения Чайковского к Богу находим в письме, написанном через несколько недель после кончины матери летом 1854 года к В. И. Ольховскому в стиле пародии на церковнославянский язык. Это письмо воспринимается как своего рода черта, разделяющая детство и отрочество Чайковского, этот опаснейший возраст телесных, душевных и духовных перемен, происходящих зачастую не в лучшую сторону.

На религиозные темы Чайковский перестает говорить, а если и высказывается, то только в ироническом тоне. Его стихотворные экспромты, приведенные в воспоминаниях И. А. Клименко о поездке в Троице-Сергиевскую лавру, кощунственны. О паломничествах по святым местам и впечатлениях о них он умалчивает либо вспоминает десятилетия спустя, как, например, о первой в жизни поездке в монастырь — Оптину пустынь. Он совершил ее с другом, поэтом А. Н. Апухтиным, летом 1863 года, а вспомнил об этом в письме к М. И. Чайковскому лишь в последний год жизни. Поездка с тем же Апухтиным в Валаамский монастырь три года спустя, в 1866 году, известна по творческому результату — Первой симфонии «Зимние грезы».

В 60-е годы уходит потребность в посте и молитве. О говениях композитор говорит как об исключениях. Внешне от детской религиозности Чайковского не только не остается следа, напротив, маятник уходит в другую сторону и начинает возвращаться только в момент потрясения, вызванного неудачной женитьбой. В июле 1877 года, приехав в Петербург, чтобы познакомить свою супругу с отцом, Чайковский однажды утром, придя в Исаакиевский собор, вдруг испытывает потребность в молитве. Не вымаливает ли он себе спасение и не состоит ли оно в том, что его Божий дар — творческое мышление — активизируется с большей силой?

Народная мудрость гласит: «Бог не поможет, но человека пошлет». Для Чайковского таким человеком становится Н. Ф. фон Мекк. Она не только освобождает композитора от забот о куске хлеба, но и становится другом, искренне и горячо интересующимся всеми сторонами как внешней, так и внутренней его жизни. Именно в письмах к ней Чайковский излагает свои религиозные воззрения той поры. Они противоречивы, но противоречивость эта естественна для ищущего утраченную внутреннюю опору человека, уважающего верующих, любящего церковь, однако полного сомнения и себя к верующим безоговорочно не причисляющего. В 1877 году Чайковский пишет: «Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, — исчезла навсегда и что уж никогда мне не придется сказать ей, что и после 23-х лет разлуки я все так же люблю ее… Итак, Вы видите, мой милый друг, что я весь состою из противуречий […] Право, было бы отчего с ума сойти, если б не музыка. Вот, в самом деле, лучший дар неба для блуждающего в потемках человечества. Она одна только просветляет, примиряет и успокаивает. Но это не соломинка, за которую только едва хватаешься, это верный друг, покровитель и утешитель, и ради его одного стоит жить на свете. Ведь на небе, может быть, не будет музыки. Давайте же жить на земле. Пока живется».

 
 
 
 

Результат этого возвращения к мыслям о вере, о Боге незамедлительно сказывается в творчестве: в 1878 году Чайковский пишет свое первое духовное сочинение — «Литургию святого Иоанна Златоуста», опираясь не только на канонические мелодии древних распевов, но и на собственный слуховой опыт как прихожанина. Вспомним, что еще в Училище правоведения Чайковский некоторое время регентовал в училищном хоре, а будучи профессором Московской консерватории, написал краткий учебник гармонии для церковных певчих.

Искренне воплощая свое представление о литургии как о художественном произведении, Чайковский вызывает серьезные нарекания, в частности, московского викария Амвросия за то, что использует молитвы священного таинства как материал для своего музыкального вдохновения.

Следующее духовное сочинение — «Всенощное бдение» — пишется Чайковским уже по всем правилам. Создается полный цикл песнопений субботней вечерней службы, но на сей раз это гармонизация канонических традиционных напевов. В этом труде Чайковский ставит себе определенную творческую задачу «отрезвить церковную музыку от чрезмерного европеизма», столь огорчавшего его во время редактирования духовных сочинений Д. С. Бортнянского. Год появления произведения — 1882-й. К этому времени был сделан еще один серьезный шаг на трудном пути восхождения к Богу после очередного memento mori. Всю жизнь боясь смерти, Чайковский в то же время очень внимательно к ней присматривался. И, как всегда, это печальное событие будило в нем мысли о невозможности или возможности встречи в посмертии, конце собственного пути, переходе в вечную смерть или вечную жизнь. Размышления об этом с новой силой нахлынули в марте 1881 года, когда Чайковский потерял одного из ближайших друзей, старшего коллегу и вдохновенного исполнителя его музыки Н. Г. Рубинштейна, расставание с которым поколебало безоговорочное неверие Чайковского в загробную жизнь.

О том, как изменилась его вера, Чайковский рассказывает все той же Н. Ф. фон Мекк в письме, написанном из Парижа 16/28 марта — в день, когда после панихиды гроб с телом Рубинштейна по железной дороге отправили в Москву: «Я часто со слезами молюсь Ему (где Он, кто Он? — я не знаю, но знаю, что Он есть) и прошу Его дать мне смирение и любовь, прошу Его простить меня и вразумить меня, а главное, мне сладко говорить Ему: Господи, да будет воля Твоя, ибо я знаю, что воля Его святая. […] Я хочу любить Бога всегда: и тогда, когда Он посылает мне счастие, и когда наступят испытания. Ибо где-нибудь да должно быть то царство вечного счастья, к которому мы тщетно стремимся на земле. Наступит час, когда разрешатся все недоступные нашему уму вопросы и когда мы поймем, почему Бог находит нужным посылать нам испытания. Мне хочется верить, что есть будущая жизнь».

К последнему этапу своего творческого пути Чайковский подходит с настроениями, отражающими его отношение и к Православию, и к самому себе. На житейском уровне тяжелым грузом давили беды, трагические заблуждения, грехопадения… «Ах, какой я урод-человек!» — лишь один из многих подобных эпитетов, которыми награждал он сам себя. В душе совестливого, доброго, эмоционального Чайковского росла потребность в покаянии, искуплении грехов. Все это вызвало бурный духовный рост, которым были отмечены конец 80-х — 90-е годы.

Незадолго до поселения в окрестностях Клина в 1885 году Чайковский узнал о пожелании государя, чтобы он написал что-нибудь для Церкви. В конце 1884 года композитор взялся за выполнение этого заказа. Три первых хор из десяти — «Херувимские», а остальные — на разные тексты других молитв. Кажется неслучайным, что Чайковский трижды обращается к одному из важнейших моментов литургии — «Херувимской». Вспомним, как звучит его «Херувимская» в литургии. Слова молитвы «Иже херувимы тайно образующе» воспринимаются как тончайшее звучание, как бы спускающееся и одновременно поднимающееся за пределами земного бытия. Следующие затем слова молитвы «Яко да Царя» обычно поют в тот же напев. Чайковский же дает огромный контраст настроений — от благоговения к ликованию. Его «Яко да Царя» — необыкновенная радость ожидания единения с Богом, которую он, вероятно, пережил не однажды. И вот, приступая к Девяти духовным хорам, он трижды пишет «Херувимскую», на один напев от начала до конца, трижды на разные лады.

Время с 1885 года и до конца жизни связано для Чайковского с особенно частым хождением в храмы. В дневниках он, как правило, отмечает субботние и воскресные дни рядом с числами и при этом пишет, что был у всенощного бдения, ходил к литургии. Чайковский обходит все клинские храмы: это и майдановская церковь Знамения, и Троицкий собор, и храм Успения, и главная на сегодня в Клину церковь «Всех скорбящих Радость», в те времена бывшая кладбищенской. А в храм села Кленково он является часто не с пустыми руками, а с каким-нибудь подарком, жертвой, может быть, потому, что это храм особо почитаемой им иконы Казанской Божией Матери.

Композитор обязательно слушал, как звучит хор, иногда присоединялся к певчим и любил именно провинциальное, даже сельское пение: «Только в деревне дьячков и можно слушать без злобы», — писал он. Когда же бывал в столичных храмах, иногда возмущался, если пение было похоже на концерт. Ведь концертность чужда молитве, а храм — не место для музицирования. Чайковский это понимал и знал очень хорошо, слушал церковное пение с особенно пристальным вниманием.

Как известно, вера без дел мертва. Добрые дела, на которые Чайковский был щедр всю жизнь в Клинском уезде, вспоминают до сих пор. Это и участие его в тушении пожара в июле 1885 года, после которого он, арендуя жилище у майдановской помещицы Новиковой, приютил у себя в комнатах погорельцев. Это и открытие школы в Майданове, первой в этом селе, в январе 1886 года совместно со священником Е. В. Боголюбским, проводившим в ней занятия.

Чайковский всегда помогал учащейся молодежи: и материально, и своими авторитетом и связями, а музыкантам — знаниями и умениями. Среди писем клинских лет — ответы молодым композиторам, присылавшим для просмотра свои сочинения, рекомендательные письма к разным лицам и многочисленные записки к издателю П. И. Юргенсону с повторяющейся просьбой «выдать подателю сего из моего будущего гонорара» определенную сумму денег.

Но, неизменно откликаясь на просьбы незнакомых людей, Чайковский и тем, кто был привычно рядом, у кого были родные, близкие, которые могли помочь, нередко протягивал руку первым. Так, обеспокоенный депрессивной апатией своего давнего консерваторского друга Г. А Лароша, Чайковский привозит его к себе в Майданово, покупает ему лампу (возможно, что именно она и стоит сейчас на овальном столе кабинета-гостиной) и заставляет вечерами отоспавшегося Лароша диктовать себе его статьи, будучи убежден, что он даже в этом состоянии разбирается в музыке лучше иных здоровых и активных представителей русской музыкально-критической мысли, ради чего становится нянькой при взрослом человеке, невзирая на собственную занятость. Что было в этом случае: добровольно наложенная на себя епитимья, исполнение заповеди о любви к ближнему как к самому себе?

После поселения в Майданове в 1885 году Чайковский начинает постоянно читать Священное Писание — Ветхий и Новый Завет параллельно…

 
 
 
 

Как известно, в последние годы жизни Чайковский запись своих сочинений начинает со слов: «Господи, благослови» и заканчивает благодарностью Богу: «Господи, благодарю тебя! Сегодня, 24 марта, черновые эскизы кончил вполне!!!» (эскизы Шестой симфонии); «Благодарю Бога. Кончил сочинение оперы, начав 19/31 января утром в 6 1/2 часов, 3/15 марта» (эскизы оперы «Пиковая дама»); «Слава и благодарность Богу!» (эскизы балета «Спящая красавица») и т. д. Встречается и такая запись в дневнике: «Начал, помолившись, инструментовку». Обращения к Богу (по крайней мере, в моменты творческой работы), как в евангельских словах молитвы перед началом всякого дела: Без Мене не можете творити ничесоже (Ср.: Ин. 15: 5) — стали для Чайковского настоятельной потребностью, несмотря на все попытки мировоззренческих поисков в иных направлениях.

И, наконец, на пороге собственной смерти Чайковский создает произведение, в которое вкладывает трагические вопросы и сомнения, надежды и прозрения, счастье, утраты, потрясения и горестные примирения всей своей жизни — Шестую симфонию, сочинение беспримерное по неисчерпаемой емкости содержания, вложенного в лаконичную и органичнейшую форму. Есть множество толкований этого сочинения Чайковского, но среди них можно выделить одно, особенно близкое автору и совпадающее с основными мыслями этой работы. Оно принадлежит протоиерею Михаилу Фортунато, регенту и другу митрополита Антония Сурожского, который называет симфонию духовным завещанием композитора, написанным человеком, верующим в божественность Христа и Его воскресение. Нельзя не согласиться с мыслью отца Михаила Фортунато о том, что темы симфонии вырастают из ритмоинтонаций православных молитв «Трисвятое» (во вступлении к I части) и тропаря Воскресению Христову (в маршевой теме III части).

Кто знает, останься Чайковский жив еще на некоторое время, может быть, в русской музыке появилось бы его сочинение на евангельский текст? Но хотя такого произведения нет, а духовных сочинений у Чайковского крайне мало, вся музыка его — сугубо светская, однако по строю выраженных чувств в ней живет светлая, любящая душа. Композитор уходил в вечность из земной жизни в страшных мучениях, но с «неописуемым выражением ясного сознания в засветившихся в последнее мгновение глазах».

1

Написать комментарий...

Цитата

похожие статьи

Яйца курицу не учат? Как молодым родителям есть, что перенять у своих чад, так и родители со стажем могут, не переставая, учиться у своих повзрослевших…
Вдохновляет наступившая весна (часть вторая) «Профессия артиста — дарить радость», — уверена певица Анастасия Тиханович. Она не прячется за спины звездных родителей, а идет своей…
«Воскресение Христово видевше» Как увидеть Воскресение Христово, чтобы слова пасхального песнопения «Воскресение Христово видевше» были не просто словами, но прожитым…

интересное

ИСТОРИЯ УСЫНОВЛЕНИЯ (ЧАСТЬ ВТОРАЯ) Без мамы брошенный ребенок чувствует не просто грусть и одиночество, а ужас смерти. «Ненормальное поведение сирот — это нормальная…
Вдохновляет наступившая весна (часть первая) «Жизнь — прекрасный миг, короткий миг, как птицы крик. Мир — огромный дом, в котором мы лишь миг живем…» — эти строки крутились в моей…
История усыновления (часть третья) Теперешние сироты — большей частью непростые дети, жизнь с ними предполагает не постоянно изливающийся поток утешений, а труд, терпение,…

все статьи

Благодарим!

при копировании материалов просим
указывать ссылку на наш сайт

458
Комментировать