Беседы о пении в церкви (часть IV)

Беседа четвертая 

 

«Чтобы понять знаменное, надо и жить знаменно» 

 

Прихожанин: В прошлый раз мы говорили о том, что богослужебное пение древней Руси имело две стороны — практическую и метафизическую, или духовную. Рассмотрев его с практической стороны, т. е. с точки зрения технического устроения, мы убедились, что это стройная, сложная система, основанная святыми на принципе осмогласия. Нынешнюю же нашу беседу Вы обещали посвятить предмету более тонкому...

 

Регент: Что ж, с благоговением попытаемся коснуться духовной стороны интересующей нас темы.

Ранее мы уже говорили о том, что богослужебное пение не относится к категории музыкального искусства (хотя и использует присущие музыке средства), но является, скорее, аскетической дисциплиной. Следовательно, оно включает в себя не только известные принципы организации и навыки владения голосом, но и навыки достижения молящимися определенных духовных состояний. Именно эти особые состояния сознания, будучи беззвучны сами по себе, обуславливают голосовые движения, образующие слышимую часть пения. Таким образом, единый процесс богослужебного пения имеет два уровня — неслышимый (организация сознания) и слышимый (организация звуков).

На эту двойственность певческого процесса неоднократно указывали отцы восточной Церкви: «Пение, производимое голосом, есть указание на внутренний умный вопль», — писал преподобный Григорий Синаит (IV век), подразумевая особый вид внутренней молитвы. А уже в XIX веке святитель Феофан (Говоров) называл богослужебное пение «духодвижным», ибо песнопения «в духе зарождаются, и созревают, и из духа изливаются». По мнению святителя, цель заключается в том, чтобы через внешнюю мелодическую форму приобщить к внутренней безмолвной молитве тех, кто еще не приобщен к ней: «Песнь, зародившаяся духом и созревшая в сердце одного, исшедши из уст его в слове и через слух вошедши в сердца всех, у всех зарождала там такую же песнь — и все пели духодвижно».

И подтверждение того, что «слышимое» пение есть лишь знак определенного молитвенного состояния поющего, заложено в самом названии основополагающей и древнейшей формы русского богослужебного пения — в знаменном распеве, который называется так не только потому, что записывается специальными знаками — «знаменами» (по-церковнославянски «знамя» означает собственно «знак», «печать»), но и потому, что сам он является мелодическим знаком, или «знаменем», указывающим на присутствие безмолвной внутренней молитвы.

 

Прихожанин: Согласитесь, что приводимые Вами рассуждения, касающиеся двух уровней богослужебного пения, носят пока теоретический характер. А как это выглядит в конкретном воплощении?

 

Регент: Довольно просто. Существуют графические знаки древнерусской певческой нотации — так называемые «крюковые знамена», или просто «крюки». Двойное же значение крюковых знамен раскрывают специальные учебники — певческие азбуки XVI–XVII веков. Кстати, тексты этих азбук представляют собой, как правило, набор стереотипных положений, встречающихся во многих аскетических трудах: их можно найти и у Аввы Дорофея, и в «Лествице» преподобного Иоанна Лествичника, и в «Уставе скитской жизни» преподобного Нила Сорского, что еще раз подтверждает принадлежность богослужебного пения к аскетическим понятиям.

В этих азбуках одно и то же знамя обозначает одновременно и определенное движение голоса, и определенное состояние сознания.

Так, например, крюковое знамя, называемое «стопица с очком», обозначает, с одной стороны, нисходящее в два звука движение голоса, а с другой — «сокрушение сердечное и воздыхание непрестанное к Богу о своих грехах». А вот знамя, называемое «параклит» и ставящееся в начале каждого песнопения, обозначает также еще и «послание Святого Духа на апостолов». Оно напоминает, что, начиная новое песнопение, каждый певчий должен молитвенно призывать силу Святого Духа для участия Его в предстоящем пении — подобно тому, как мы читаем молитву «Царю Небесный» перед началом каждого дела.

За «параклитом» следуют знамена, также имеющие свои параллельные значения, смысл которых сводится в конечном итоге к тому, что в православной аскетике называется «борьбой с помыслами». Так, знамя, именуемое «крюком», кроме своего мелодического содержания, означает «крепкое ума блюдение от зол»; «змейца» — «избежание земной славы и суеты мира сего»; «палка» — «послушание Бога ради безответное, и без прекословия, и без роптания» и так далее.

Конечно, современному человеку может показаться, что блюдение ума от зол, стремление к молитвенной чистоте сознания и тому подобные вещи не имеют никакого отношения к пению. Однако для русского человека XV–XVI веков, видящего залог правильного пения в правильно организованной жизни, все это естественным образом включалось в певческую систему. Более того, двойное значение крюковых знамен и составляет тот секрет, тот ключ, без которого невозможно открыть тайну знаменного распева.

 

Прихожанин: Теперь понятно, что такое «знаменный». А что же означает само понятие «распев»?

 

Регент: Если не вдаваться в излишние философские рассуждения, то распев — это вся совокупность, или своего рода свод мелодий, предназначенных для распевания текстов всего годового богослужебного круга.

 

Прихожанин: Тогда получается, что распев может быть не только знаменным, но и каким-либо другим? Ведь можно сочинить мелодии для всех существующих богослужебных текстов и записать их не крюками, а обыкновенными нотами на пяти линейках — вот вам и новый распев!

 

Регент: К сожалению, вы не первый, кому пришла в голову сия новаторская мысль. Помните Львова, директора Придворной певческой капеллы? Он как раз и воплотил в жизнь эту идею, правда, назвать все это распевом не дерзнул, а назвал «придворным напевом» — что мы с вами и слышим по сей день повсеместно. Сделал он это, как мы знаем, из лучших побуждений, искренне полагая, что занимается развитием традиций богослужебного пения. Интересно, что жители столицы — певчие, прихожане, священники и даже епископы — приветствовали его! Почему? Да потому, что в XIX веке идея замены скучного одноголосия разнообразной, эмоционально насыщенной гармонией (т. е. аккордами) буквально витала в воздухе, и в этом нельзя никого винить: к сожалению, люди, стоявшие в то время во главе церковно-певческого дела, не имели должного аскетического опыта, а посему просто не в состоянии были увидеть эту подмену богослужебного пения музыкой, а распева — концертом.

 

Прихожанин: Значит, распев — это не только некая сумма мелодий, не только форма, но нечто большее?

 

Регент: Безусловно. Распев — это принцип. Принцип такого сотворения мелодий, который диктовался формами жизни наших предков; принцип такой жизни — благочестивой и целомудренной, — который освящался молитвой; принцип такой молитвы, которая естественно выливалась в богодухновенное пение. Это триединство молитвы, жизни и пения могло быть выражено только «знаменем», ибо пятилинейная, да и любая другая нотация в состоянии зафиксировать всего лишь движение звука, но не движение молящегося человеческого духа: это подвластно только «знамени». Вот почему в самом высоком смысле распев может быть только знаменным, а знамя может означать только распев.

 

Прихожанин: И, стало быть, знаменный распев, не записанный крюками, перестает быть собственно «знаменным», т. е. знаковым, означающим нечто большее, чем высота и длительность звука?

 

Регент: Совершенно верно. Вот вы и разрешили свое собственное недоумение по поводу обилия знаменного распева в репертуаре современных хоров: все это только, с позволения сказать, «чучела», которые могут весьма скрупулезно передавать внешнюю форму мелодии, на самом же деле создавая лишь видимость жизни.

 

Прихожанин: Так давайте научим певчих читать по крюкам, заставим их выучить наизусть весь «кодекс параллельных значений» — и, таким образом, возродим распев!

 

Регент: Если бы все было так просто: научим, заставим...

А молиться, поститься, каяться и плакать о своих грехах мы их тоже должны «заставить»?..

Дело ведь не только в способе записи. Многие музыканты-исследователи сейчас умеют петь по крюкам, в Московской и Санкт-Петербургской консерваториях существуют даже отделения древнерусского певческого искусства, а специальный курс «палеографии» занимается изучением и расшифровкой (т. е. переводом на пятилинейную нотацию) крюковых записей, так что здесь особой проблемы нет. Но распев — живой организм, для существования которого необходима определенная окружающая среда. И здесь важно все: и где поют, и как поют, и кто поет.

Конечно, есть места, где традиции знаменного пения живут и поныне. Это прежде всего старообрядческие общины, в которых знаменный распев сохранялся веками, причем и в устной традиции, и в богослужебных книгах: именно благодаря им мы имеем возможность изучать распев по древним рукописям. Кроме того, есть храмы, где с любовью, последовательно и целенаправленно возрождается принцип распева, например, в Спасском Соборе Андроникова монастыря в Москве. Но если поют (хотя бы и по «крюкам»!) с концертной эстрады — это «чучело»; если поют хорошо «поставленными», оперными голосами — «чучело», если в хоре есть хотя бы один неверующий — все то же «чучело».

 

Прихожанин: Не слишком ли категоричное суждение?

 

Регент: Я говорю об этом с болью, и у меня есть на то причины: дело в том, что хор, при котором я имею честь состоять регентом, не поет знаменным распевом.

В первые годы своего регентского послушания я, почти ничего не зная о распеве, основываясь лишь на личной музыкантской интуиции, весьма, как я сейчас вижу, самонадеянно взялась за внедрение его в нашу богослужебную практику — и очень скоро обнаружила, что знаменное пение нам не дается.

Ни для кого не секрет, что в храмах, как правило, поют люди православные по Крещению, но невоцерковленные, причем, как это ни печально, чем выше профессионализм хора, тем ниже степень воцерковленности. (Конечно, такое положение вещей нужно и можно изменить, но это — тема отдельного разговора.) А немолящемуся человеку, как мы убедились, знаменное недоступно. И не его вина, что бесконечная знаменная мелодия кажется ему скучной, невыразительной, неинтересной и бесформенной — ведь он честно, как его учили в консерватории, пытается оценить ее как музыку, а это большая ошибка!

И вот он продолжает петь предложенное регентом — без любви, без сочувствия, просто потому, что «так надо», — и очень скоро, сам того не замечая, чтобы сделать процесс пения более привлекательным, начинает играть «в эмоции»: выделять ключевые слова (например, «страх», «свет», «грех»), усиливать силу звука на высоких нотах и замирать на низких, петь то плавно, то отрывисто, т. е. неминуемо превращает распев в концерт. Слушать это невыносимо, молиться под это невозможно — честнее было отказаться от такого пения, и мы отказались. Помните 136-й псалом: Како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Эта «чуждая земля» — наши умы, замусоренные неправильными представлениями о прекрасном, и наши души, не откликающиеся на тихую «песнь Господню», и мы сами, не умеющие молиться...

Как сказал один из замечательных знатоков богослужебного пения протоиерей Борис Николаев, «чтобы понять знаменное, надо и жить знаменно, — жить так, чтобы чистота жизни была бы светильником и знаменем, ибо не может эта мелодия жить там, где царствует грех».

 

Прихожанин: Итак, Вы не оставили выбора: истинно богослужебное пение — это знаменный распев, но знаменный распев нам «не по плечу».

 

Регент:  Не знаю, утешит ли это вас, но хотелось бы в заключение нашей беседы вспомнить мысль выдающегося проповедника современности митрополита Антония Сурожского: если мы сами не соответствуем истине, это не значит, что мы не можем свидетельствовать о ней.

 

Ирина Денисова (ныне монахиня Иулиания)

Беседа состоялась в 2002 году

Продолжение следует…

0

Написать комментарий...

Цитата

похожие статьи

Российская империя в цвете Смотришь на цветные фотографии царской России Прокудин-Горского — и сначала не веришь, потом удивляешься, восхищаешься… В этом случае…
Задание Свыше (часть вторая) Борис Ганаго: как непостижима тайна Божиего Промысла!.. Каждая деталь моей жизни ― свидетельство неиссякаемой Любви, ведущей…
«Господь нас ведет неведомыми нам путями» Протоиерей Андрей Логвинов — давний друг нашего монастыря. Трогательные, живые стихи батюшки вошли в репертуар Праздничного хора нашей…

интересное

«Я учусь быть монахиней» (часть первая) Монахиня Теодора (Васич): «Меня постригли с именем Теодора. После службы ко мне подошла моя подруга и сказала: "Ты помнишь свои рисунки?"…
Балансируя по лезвию жизни Протоиерей Евгений Попиченко: «Человек ищет себе комфортного состояния. Но забота о том, чтобы было уютно, тепло, играет с нами…

все статьи

Благодарим!

при копировании материалов просим
указывать ссылку на наш сайт

579
Комментировать